Совершенно понятно, что последние трагические события в Южной Осетии в мире оценивают по-разному. Этот разнобой еще раз показывает, что на самом деле общечеловеческих или даже общеправославных ценностей, скорее всего, нет, а есть ценности национальные, индивидуальные и групповые — или по крайней мере настолько сильное национальное, индивидуальное и групповое преломление общечеловеческих ценностей, что говорить о чем-то реально общем для всех крайне затруднительно.
Если Россия делает акцент на геноциде осетин, то Азербайджан — на праве Грузии восстановить свою целостность, ибо в такой ситуации он думает о Карабахе.
Варшава и балтийские столицы недалеко ушли от Баку. Своих Карабахов у них нет, но естественно, что в нынешнем конфликте они видят исключительно агрессию России против Грузии. В том же духе о российской агрессии заявляют и граждане «мирового сообщества» — российские правозащитники во главе с Ковалевым и Боннэр (http://grani.ru/War/m.139825.html). И это так же понятно, как и то, что если Азербайджан вздумает сотворить со Степанакертом то же самое, что Грузия с Цхинвали, Боннэр, конечно, будет говорить об азербайджанской агрессии и геноциде: ведь по отцу она Алиханян.
Но на фоне всего разнобоя мнений видна в некотором смысле магистральная позиция, которая кристаллизовалась задолго до нынешнего обострения конфликта. Суть ее сводилась к двум принципам: сохранение территориальной целостности Грузии и разрешение югоосетинского и абхазского конфликтов путем переговоров.
Это была официальная позиция как международных институтов — ООН, ОБСЕ, Совета Европы, так и ведущих государств мира — и США, и стран ЕС, и России. Не изменилась она и сейчас.
Так, невзирая на то, что грузинский президент любит делать официальные заявления с европейским флагом в кадре, в пресс-релизе Еврокомиссии от 8 августа говорится: «Европейская комиссия призывает к немедленному прекращению враждебных действий и к быстрому возвращению к переговорам в рамках существующих форматов».
А представитель председательствующей в ЕС Франции в Совете Безопасности ООН в тот же день заявляет, что «для всех участников конфликта военное решение не является выходом. Должно быть немедленное прекращение враждебных действий, немедленное возобновление диалога с целью прекращения огня и полное сотрудничество с миссией ОБСЕ».
Представитель же США в СБ ООН, согласно официальному пресс-релизу этого ведомства, «призвал все вовлеченные стороны «сделать шаг назад и приказать своим силам размежеваться», сказав, что нет обстоятельств, которые оправдывали бы продолжение насилия. «Мы не можем принять извинений любой стороны, которая отказывается размежеваться, и заверяем все стороны, что мы будем ценить сдержанность и осуждать агрессию».
Таким образом, на словах мирному решению конфликта нет альтернативы, несмотря на то, что пока нет прецедентов, чтобы самопровозглашенная страна мирно реинтегрировалась в государство, от которого она де-факто отделилась. На практике до сих пор возможными были либо признание отделения, либо военное подавление сепаратизма. Но, может, когда-нибудь станет реальностью и иной исход — ведь каждый национальный конфликт индивидуален.
Слова о необходимости мирного решения спора между Тбилиси и Цхинвали звучат на протяжении всех 18 лет его существования — и тем не менее один очень важный аспект, связанный с поддержанием мира в регионе, неизменно оставался без внимания. Хотя касается он не только Абхазии с Осетией, но и реальных и возможных конфликтов во всех точках земного шара, где задействованы миротворческие силы.
Так, принято считать, что для размежевания противоборствующих сторон нужны именно такие силы (правда, в Нагорном Карабахе миротворцев нет, но статус-кво пока не нарушается, ибо азербайджанцы считают, что у них еще нет сил воевать, а армяне — что добились всего, что нужно). И по поводу замены российских миротворцев в Абхазии и Осетии представителями других стран говорят давно — с того момента, как при Саакашвили отношения между Москвой и Тбилиси стали быстро ухудшаться. Сделать это на практике без согласия России представляется невозможным. И все же сейчас среди аналитиков широко циркулируют версии о том, что целью Грузии в нынешнем конфликте было как минимум изменить миротворческий формат (ну а как максимум — естественно, «восстановить конституционный порядок» в Южной Осетии).
Основаниями для разговоров об изменении формата служат, во-первых, идея, что для подобной миссии лучше подходят граждане не граничащих с Грузией, а потому более незаангажированных государств, во-вторых, обвинения в необъективности, высказываемые в адрес российских миротворцев.
Напомню: «Градами» по грузинским мирным селам российские миротворцы не стреляли. Напротив, при всех проблемах возвращение грузинских беженцев в Гальский район Абхазии все же шло куда лучше, чем сербских в Косово с его натовскими миротворцами, а Южная Осетия до последнего времени была заметно менее горячей точкой, нежели Абхазия.
Тем не менее готов допустить, что и до последних событий симпатий к грузинам у российских миротворцев было меньше, чем к абхазам и осетинам. Не буду спорить и с мнением критичных к Кремлю авторов — Виталия Портникова и Андрея Пионтковского по поводу того, что аргументация грузинской стороны в осетинском конфликте — «наведение конституционного порядка» — точь-в-точь совпадает с российской аргументацией времен первой и второй чеченских войн. Констатация этого сходства, очевидно, должна намекать на отсутствие у России морального права быть миротворцем в данном случае (хотя напрямую об этом упомянутые авторы не пишут).
Однако, на мой взгляд, есть вещи не менее очевидные, но остающиеся незамеченными, несмотря на их куда большую важность в зонах конфликтов.
События в бывшей Югославии и ряде африканских стран четко показали, чего можно и чего нельзя ожидать от современных международных миротворческих сил.
Участие миротворцев оказывалось эффективным, когда они размежевывали противников, согласившихся прекратить войну либо отказаться от операций на определенном направлении. Так было в Африке, в сербско-хорватском конфликте в Восточной Славонии и во многих местах Боснии. Например, миротворцы разъединяли сербов и мусульман вокруг Сараева, штурмовать которое не входило в планы сербов. Их присутствие в таких ситуациях было полезным, поскольку, становясь буфером между двумя сторонами, они предотвращали возможность случайных столкновений, сдерживали неподконтрольных полевых командиров и просто бандитов, хотя и не могли эффективно противостоять массовому бытовому шовинизму (прежде всего в Косово).
Но во всех этих ситуациях миротворцы были фактически лишь фактором, скрепляющим ранее достигнутое согласие по поводу прекращения враждебных действий. Там же, где такое согласие нарушалось одной из сторон конфликта на высшем уровне, они оказывались бессильны и, как правило, вообще не пытались оказать сопротивление наступающей стороне.
В анналах истории зафиксирован, кажется, всего один случай, когда миротворцы сорвали наступательную операцию, — речь идет о канадском контингенте в Сербской Крайне, выступившем против атакующих хорватов. Однако в итоге Хорватия все-таки захватила Крайну в 1995 г. Тогда же голландские миротворцы в мусульманской Сребренице расступились перед армией Республики Сербской и произошла самая большая, по господствующему в Европе мнению, трагедия той войны. Однако возможно, что количество погибших мирных жителей Цхинвали уже превысило число расстрелянных в Сребренице.
Итак, в сущности, на Балканах и в Африке действовали скорее подразделения наблюдателей за прекращением огня, а не миротворцы в первичном значении этого слова (английское peace-keeper буквально означает «поддержатель, хранитель мира», а «миротворцу» соответствует peace-maker; однако общий смысл, при определенной разнице в оттенках, совпадает). В то же время никто не будет спорить, что зачастую необходимо не только такое наблюдение, но и собственно миротворчество.
Теперь представим себе, как развивались бы события, если бы официальный мандат на миротворческую миссию в абхазском и югоосетинском конфликтах имели французы, голландцы, индонезийцы или сенегальцы и т. д.
Грузинская армия начала бы наступление, миротворцы расступились бы перед ее танками (возможно, потеряв несколько человек от залетных снарядов) и дали бы Грузии спокойно захватить Южную Осетию и войти в Абхазию, где конфликт оказался бы более долговременным. А после того как Южная Осетия разделила бы судьбу Сербской Крайны, все разговоры о решении конфликта путем переговоров, как и тогда, сразу бы прекратились, ибо уже не было бы никакой югоосетинской администрации, контролирующей эту территорию.
Следовательно, миротворцы оказались бы в такой ситуации хоть и объективными — но бесполезными. А полезными оказались бы только те, которые осмелились бы вступить в бой, пускай не из одного лишь стремления к справедливости, а из неприязни к нападающей стороне. Отсюда вытекает, что сопротивляться наступлению грузинской стороны могут только не слишком объективные российские миротворцы. Поэтому если мы считаем, что абсолютный приоритет отдается мирному решению конфликта, то Россия пока делает все, что необходимо.
Да, если силы России двинутся на Тбилиси, Кутаиси, то можно будет говорить об агрессивных действиях с ее стороны. Однако подавление огневых точек или уничтожение движущихся в зону конфликта танков за пределами Южной Осетии — это все же не агрессия, а необходимая составляющая принуждения к миру.
Я допускаю, что до уничтожения грузинскими «Градами» Цхинвали, кто-нибудь мог, не обращая внимания на весьма скромные достижения международного миротворчества, всерьез полагать, что смена миротворческого мандата даст импульс к урегулированию конфликта. Однако теперь любые разговоры об «объективных международных силах» — это не более чем фиговый листок для признания за Грузией права на вторжение.
И именно об этом — в свете печального опыта Сребреницы и Крайны — и должна, на мой взгляд, говорить Россия куда больше, чем о том, что она защищает граждан с ее паспортами.
И последнее. Я вспоминаю первого президента Украины Леонида Кравчука в июне 1992 г. после атаки молдавских войск на Бендеры, где погибших было в несколько раз меньше, чем в Цхинвали. Как никогда ранее взволнованно он говорил, что Украина теперь меняет отношение к конфликту и однозначно выступает за автономию Приднестровья. И это на фоне очень сложных отношений с Россией из-за ЧФ и пребывания близ украинских границ задействованной в конфликте 14-й армии.
Ющенко же не нашел подобных слов, а его МИД потребовал лишь одного — вывода российских войск, предотвративших гуманитарную катастрофу.
