Через два месяца — 9 июля у ИНЕССЫ МИРЧЕВСКОЙ будет круглая дата: 75 лет. Но даже если б и не круглая, а просто именины, все равно ее бы поздравляли все, с кем прошли самые тяжелые полтора года ее детства.
Все те, кто был с нею вместе в немецком трудовом лагере на околице города Дуйсбург-Майдерих.
А дату помнят с тех самых пор, когда на глазах узников комендант лагеря сделал неслыханный подарок — отдал девочке ее маму. Разве ж такое можно забыть, сколько б лет не прошло?
Инесса Борисовна сейчас живет в Киеве неподалеку от Московской площади. А когда-то ее дом был на маленькой улице Аистова, что рядом с «Арсеналом».
Свой рассказ о войне она всегда начинает с улицы Аистова. Когда немцы оккупировали Киев, их квартира на Печерске опустела, жильцов выселили. И маме Инессы, и ей самой очень хотелось проведать родные места.
Возможно, если бы однажды они не отправились туда, то и не попали бы в лагерь.
Они все-таки пошли на свою улицу — через весь город. Это было в первых числах ноября 43-го. Через несколько дней советские войска освободили Киев.
Но ни мама, ни дочка в тот момент не могли этого предвидеть. Если б могли — не отправились бы в путь по «мертвым зонам», потому что осенью 43-го центр города — таким его запомнила Инесса — был пустым и безжизненным.
Если б не отправились, то на обратном пути — возле Дорогожицкой — не остановил бы их немецкий патруль. И не стали б они пленниками.
История не имеет сослагательного наклонения, поэтому десятилетняя девочка и ее мама оказались в эшелоне, набитом такими же узниками, как они.
Поезд вез их в Германию.
«Шварцброд»
Пройдет больше полвека, и она напишет книжку воспоминаний, которую ей поможет издать тиражом в 1 тысячу экземпляров птицефабрика «Киевская», а руководитель Международного движения малолетних узников фашизма Владимир Литвинов напишет предисловие. Он скажет, что повесть умная, тонкая, но требует литературной доработки.
Как знать: возможно, хранящееся в ее памяти, но перенесенное на бумагу и затем безупречно выстроенное, оно утратит щемящую, совершенно отчаянную боль, которую способен испытать лишь ребенок?
С Инессой Борисовной мы встретились у нее дома, и первым делом она вручила презент — эту самую книжку.
Сказала, что будет дорабатывать. И еще — что о Дуйсбурге рассказывает школьникам, когда ее приглашают выступить.
Наверное, перед Днем Победы ее тоже пригласят. И, вероятно, завуч по воспитательной работе предупредит, что время выступления лимитировано, поскольку и другие ветераны должны успеть выступить перед школьниками.
И если завуч скажет это, то я могу только представить мучения пожилых людей, которые будут пытаться уложиться в лимит и рассказать самые важные воспоминания.
Как это сделать, если мельчайшая деталь из пережитого, вымученного и выплаканного бесконечно ценна и важна? Разве уложишься в отведенные десять минут да хоть и полчаса?
Прислушайтесь: во всех интервью на День Победы ветераны произносят речи скороговоркой, чтобы успеть — обо всем.
«...В начале ноября 43-го, когда нас погрузили в вагоны, один полицай шепнул, что всех вывезут за Киев и там отпустят.
Но за Киевом никого не отпустили. А если поезд и останавливался в течение этих суток, то открывалась дверь и немец, стоя на платформе, говорил нам: «Шварцброд». Это по-русски «черный хлеб». Раздавали по кусочку, чтоб в дороге с голоду не умерли», — говорит Инесса Борисовна.
Может, это и не самая важная деталь, но она это помнит, и для нее даже слово «шварцброд» слишком много значит.
Предпоследние нары в правом ряду
«Первый раз из вагона нас выпустили только в Перемышле... Это Польша, — продолжает Мирчевская. — Нас заставили раздеться догола, потому что проводили дезинфекцию.
Знаете, а ведь нас били польки. Я их тоже запомнила: в белых халатах, они работали у немцев...
Нашу одежду обрабатывали, но не там, где дезинфицировали нас. Поэтому чтобы получить свой узелок, надо было голышом бежать в другой барак. И там уже шла сортировка: мужчин отдельно, женщин — отдельно, молодых девушек — тоже. И семейных — отдельно».
А потом рассортированными группами погрузили в вагоны и дальше уже никто не знал: что его ждет на конечной остановке?
Был поздний вечер, когда остановился состав и дали команду выходить. И девочка пошла с мамой в лагерь, а дорогу конвоиры освещали фонариками.
— Это уже была Германия, Рурский бассейн, трудовой лагерь Дуйсбург-Майдерих. Пишется через черточку... В бараке нам дали место на предпоследних нарах в правом ряду».
Она сказала, что в лагере — считая с новоприбывшими — оказалось восемь детей.
Их тоже привезли вместе с мамами.
«Милка»
«А потом кто-то пустил слух, — продолжает Мирчевская, — что дети тут находятся нелегально. И что поэтому нас вот-вот переведут в другой лагерь. А там будут проводить над нами опыты. И брать костный мозг.
Мамы испугались. И дети тоже, хотя, конечно же, тогда не понимали, что такое «костный мозг».
Взрослые каждый день уходили на работу — ремонтировать железнодорожные пути и разбирать завалы в городе. В начале 44-го уже шли массированные налеты американской авиации.
А дети работали в кухне — носили воду, чистили брюкву, мыли котлы. Котлы были такие огромные, что в каждом из них несколько нас могло поместиться.
Нам давали на обед кандёр из брюквы, а утром и вечером — кусочек хлеба и чашечку прозрачного «кафэ». Это так немцы называли кофе.
Самой старшей из нас, восьмерых детей, была девочка Ниночка. Но потом какая-то сволочь донесла, что ей 14. И ее погнали на работы вместе со взрослыми... Знаете, а она ведь сейчас живет в Киеве. И мы перезваниваемся».
Мирчевская перечисляет всех поименно. И каждого ребенка из дуйсбургского лагеря называет ласково — «Ниночка», «Тамарочка», «Димочка»... А когда доходит черед до девочки Милы, то Инесса Борисовна говорит: «Милка».
— Знаете, почему я ее так называю? — спрашивает у меня, но тут же и отвечает, потому что не терпится ей открыть страшную тайну.
— Я ее называю «Милка», потому что ее мама и она доносили на всех. Мама — на взрослых, а она — на нас. Кто-то из детей на кухне откусит кусочек морковки, Милка донесет, и ребенок получает наказание. Разные наказания были. Нас, например, заставляли стоять с поднятыми руками целый час. Опустишь — снова накажут.
Брезентовые башмаки
«...Детям, как и взрослым, выдали форму: спецовки и шаровары на резинке. А еще башмаки. У них подошва — деревянная, а верх из негнущегося брезента. Надо было намотать на ноги много тряпок, чтобы не так сильно терла обувь.
И вот однажды — это было в начале июля 44-го, когда родителей увели на работу — в лагерь пришла комиссия. По сей день не знаю, что за цель у нее была, но помню, как тщательно она осматривала детей.
Тогда мы решили, что нас отвезут в другой лагерь и разлучат с родителями.
Вечером я рассказала маме про комиссию, она заплакала, запричитала, но сказала, что меня никому не отдаст. И если придется умереть, то пусть вместе с нею.
Поэтому на следующее утро, когда взрослым пора было отправляться на работу, она прижала меня к себе и никуда не ушла.
Ее пытались оттащить от меня, но она цеплялась с такой силой, что погнать в строй с другими узниками никто из сопровождавших конвой так и не смог.
А комендант лагеря был ужасным человеком — маленького роста, одноглазый и очень злой.
Когда он только заступил на службу комендантом, первое, что сделал, — приказал соорудить виселицу.
И вот он приказывает: мою маму за непослушание отвезти в старый вагон. За неимением иных помещений он служил, вероятно, тюрьмой».
