В послевоенном студенческом кругу нашего института были ребята разных способностей и с разным жизненным опытом.
Вот видится мне сквозь десятилетия синеглазый застенчивый Алька Бронзов. Он был сталинским стипендиатом, чемпионом области по боксу в полусреднем весе. Уехал по распределению в паровозное депо Заполярья. Долгие годы работал мастером, на пенсию вышел в должности заместителя начальника депо.
А вот высокий вальяжный красавец и... хронический троечник, ловко срисовывавший через подсвеченное стекло Алькины курсовые проекты. Он был оставлен в родном городе. Тоже начал с мастера. Потом стал директором ремонтного завода и был доволен. Но приглянулся партноменклатуре — и, проскользив по кабинетам обкома, очутился в министерском кресле. Кресло не украсил... Подобных известных мне случаев десятки.
Какой руководитель нужен людям? Прежде всего тот, который понимает их и не мешает, а уж если еще и помогает, то ему цены нет. Мне везло на доверительные взаимоотношения с товарищами и подчиненными.
В 1970 году мне и моим соратникам партком поручил проверить состояние внедрения наших машин. Выяснилось, что половина из них не доведены до ума. А по актам отгрузки с опытного завода института они зачислены в перечень внедренных. Эта отчетность, принимаемая на веру министерством, шла в итоговые показатели освоения новой техники страны.
Но кому нужна такая филькина грамота? Чтобы замять скандал и укротить строптивцев, директор уволил с работы меня и зампреда комиссии, ветерана Балтики.
И мы пошли в обком партии. Тогда это было нетрудно. Пропустили после предъявления партбилетов, и мы, перечитав десятки табличек на дверях, выбрали второго секретаря обкома, зная, что он воевал командиром противотанкового дивизиона. Просьба была краткой: «Вот наша справка. Если в ней — неправда, исключайте нас».
На другой день мы были восстановлены на работе. Спустя две недели директора института отправили на пенсию, хотя его сын служил в ЦК, а свояк был союзным министром...
Трагедия КПСС в том, что ее засорили карьеристами и предали фараоны-партократы. Возомнив себя новой аристократией, они стали подменять и подминать советскую власть. Ее законы мешали им. И когда Горбачев, споткнувшись на «ускорении» экономики, провозгласил «политическую перестройку», они ухватились за нее, как за свою спасительницу. Многие до сих пор сокрушаются: «Боже мой, развалили своими руками такую державу! Ради чего? Зачем?..»
Неожиданно в прошлом году я встретился с нашим бывшим конструктором Аркадием В., живущим в Австралии. Он был ведущим инженером по приводам, хорошо играл в пинг-понг, имел свою «Волгу».
Рассказав об австралийских впечатлениях, он вдруг спросил: «Скажите, только честно. Мы, возможно, не скоро увидимся. Вы были в окопах. Рисковали ради советской власти. Не жалеете теперь об этом?»
Но ответить тогда я не успел: редактор издательства, выглянув в окно, показал сигнальный номер моей «Дуэли» и позвал меня.
Адреса Аркадия я не знаю.
Поэтому отвечаю ему вот этим письмом: нет, Аркадий, не жалею.
В моем двустишии «... Но виделись во мгле рассветной родимый дом и мать» образ матери конкретен. При этом слове я ощущаю неповторимые материнские руки, снимавшие палящий жар с моих висков, ее лучистые глаза, слышу ее дыхание и голос.
А родимый дом — образ собирательный. Почти ни у кого из нас не было наследственного имущества. Мои родители снимали комнату с плиткой посередине у бабы Ганны. Вся мебель состояла из двух железных кроватей, буфетика, небольшого платяного шкафа, однотумбового столика и трех стульев. Уроки я делал на табурете, приставляя к нему скамеечку. И это еще хорошо. За стенкой в такой же комнате ютились три семьи: старые мать с отцом, ровесница Улька — круглая отличница и две семьи ее старших братьев. Как они там размещались — уму непостижимо.
Семен Розенблат с двумя старшими братьями и родителями жили в двух подвальных комнатушках. Симкина кушетка, исчерканная фиолетовым карандашом, была и постелью его, и учебным столом.
В такой же тесноте проживали и Арсентий, чемпион Кайдаков по двухпудовым гирям и первый наш взводный, Ваня Сидненко, гитарист и гимнаст, и первый рыбак Юрка Родькин.
Дальше о бедности нашего быта в начале 30-х годов и вспоминать не хочется. Но с 1935 г. только в Н. Кайдаках открыли три новые четырехэтажные школы.
И все тропинки от наших домов потянулись к школе, где футбольное поле не знало покоя почти круглый год, а на сколоченной нами сцене школьные «народные и заслуженные артисты» ставили «Как закалялась сталь», «Недоросль», «Думу про Опанаса»... С шестого класса нас водили в театры, а их было столько же, сколько в нынешнем, втрое разросшемся городе, плюс оперетка, называвшаяся мюзик-холлом.
А сколько открылось стадионов! «Динамо» — на Дзержинской, «Локомотив» — за железнодорожным техникумом, «Спартак» — напротив городской пожарной, наш кайдакский «Кировец», «Коминтерновский» — на левом берегу. Каждый выходной день (тогда он был раз в неделю) на этих стадионах устраивались различные соревнования, звучали песни, а духовые оркестры не смолкали до позднего вечера.
Помню, как на оцепленном конной милицией «Динамо» проходили футбольные матчи со сборными Турции, Польши, Ленинграда, Харькова. И днепропетровцы выигрывали. Потому наших футболистов и пригласили в то легендарное киевское «Динамо», которое в 1942 г. вопреки приказу комендатуры «уступить, иначе смерть!» выиграло у сборной авиаторов Германии.
...Когда победители уходили с поля между хмурых шеренг конвоиров с овчарками, переполненный стадион содрогался от рыданий...
Почти каждый из наших «чапаевцев» переплывал Днепр. Мы исходили его на весельных плоскодонках от Чаплей до Днепродзержинска, знали все прибрежные баштаны и сады.
А с каким азартом вечерами на завалинках пересказывались «Овод», «Тарас Бульба», «Красные дьяволята», «Три мушкетера»! Очередь за этими книгами в библиотеке заводского клуба была бесконечной.
Зимой коньки прирастали к нашим чиненым-перечиненым башмакам. И когда в парке Хатаевича (ныне — Глобы) руководители, состязаясь с катками стадионов, украсили световыми гирляндами прогулочные дорожки, покрыв их льдом, мы на своих «остроносках» бегали из Кайдак туда, чтобы «показать класс».
Пижонство и угодничество презирались нами и отторгались начисто. «Мы дипломатий не знали. Хитрость была ни к чему. Мы вожаков избирали по смелости и уму».
Переступив порог девятого класса, мечтали о военных училищах летчиков, танкистов, моряков. А те, кто уходил на завод, рвались в горновые, сталевары, токари и монтеры... Воздух, которым мы дышали, был напоен подвигами покорителей Арктики, летчиков Чкалова и Байдукова, героев Халкин-Гола, трудовыми рекордами Стаханова, Кривоноса, Паши Ангелиной, победами строителей. Почти ежемесячно в строй вводились новые заводы, дороги, электростанции — Днепрогэс и «Магнитка», Турксиб и Волго-Донской канал, Криворожский, Западно-Сибирский, Череповецкий металлургические комбинаты, Комсомольск-на-Амуре и сотни других новостроек.
Вот, Аркадий, что значил для нас «родимый дом».
И мы, не умея тогда сказать словами, понимали и принимали душой, что все это нам дала советская власть, ведь до нее ни у отцов наших, ни у дедов ничего подобного не было. Даже в помыслах.
Мои не успевшие износить своих первых костюмов погодки, не достигшие призывного возраста, встали на защиту ее от фашистских захватчиков. И оставались людьми на войне, хотя не ожесточиться в ее сражениях было почти невозможно.
О судьбах павших на войне или настигнутых осколками после ее окончания ты, Аркадий, знаешь по книжке «Однокашники», которую, как говорил, купил в Одесском морпорту. Но все же добавлю: кроме сострадания к природе и «братьям нашим меньшим», терзаемым бомбежками и артогнем, были совестливы. Врываясь в банковские здания, они не брали ни лей, ни марок, ни долларов. И говорили: «Натяну фрицевские офицерские сапоги — ногу отобьет, возьму часы или портсигар — без руки останусь...»
Откуда истоки этой морали, соответствующей христианским заповедям — не укради, не пожелай зла другому, в общем — не делай пакостей? От бабушек и дедов, отмечавших во все времена и Рождество Христово, и Пасху, или от советского воспитания? Но они свойственны и тем ведущим спецам-фронтовикам, под началом которых ты работал.
Вспомни, как вкалывали они на освоении наших машин при изготовлении труб большого диаметра на Новомосковском заводе, когда Аденауэр сорвал поставки для строящегося газопровода «Дружба».
А сборка конвейеров горячего агломерата для строящихся домен «Петровки», «Дзержинки», Кривого Рога?.. А стан тонкостенных труб?
Опаленное кровью павших, наше поколение причастно ко всему, что возведено в послевоенные пятилетки. Только в Днепропетровске и области вошли в строй «Южмаш», заводы прессов. Шинный, комбайновый, лакокрасочный, «Литмаш», «Кузмаш», «Химмаш» в Павлограде, Марганцевский и Орджоникидзевский рудники, горнообогатительные комбинаты в Кривом Роге — ЮГОК, ЦГОК, СевГОК, жилищные массивы на «Южмаше», на Лоцманке, Красный Камень, Парус — на Кайдакском берегу, Солнечный, Фрунзенский и Узловский — на левом берегу Днепра...
Страницы не хватит, чтобы перечислить все, ради чего остались мои однокашники в вечных заслонах у днепровских, донских и волжских переправ, на гранитных подъемах Эльбруса и Сапун-горы, на подступах к Варшаве, Праге, Берлину...
Мы, случайно оставшиеся в живых, были рядом с ними. И не жалеем, что рисковали жизнью ради нашей советской власти. Скорбим лишь о том, что нам было уже под семьдесят и восемьдесят, когда все пошло кувырком.
Начался бедлам, расхват добра и власти.
Юнцам, охмуренным и опутанным этой напастью, не с чем сравнивать современный жизненный уровень. Но нашему поколению есть с чем сравнить. Не буду говорить о ценах на продукты питания. Напомню только, что еще недавно Крым и азовские берега были переполнены отдыхающими. Ныне Южный берег Крыма свободен от трудового народа. Одни буржуа.
А детские лагеря по 20—30 руб. за путевку, голосистые горны которых будили берега Самары, Днепра, Орели, а теперь Замолкли?
В 70—80-е годы в стране не было нищих. Ныне они сидят, лежат на перекрестках — матери с детьми, инвалиды и... ветераны. А у мусорных ящиков и закутов регулярная «смена» пенсионеров и безработных...
Ты уплыл от всего этого затмения.
Между прочим, после того как мы в детстве исходили Австралию вместе с детьми капитана Гранта, ее прерии и берега памятны мне до сих пор. Австралия не омрачена ни фашизмом, ни генной памятью колониальных владычеств. И ты, вероятно, прижился в ней. Во всяком случае тебе там сытнее. Но, как пел почитаемый тобою Высоцкий, мне туда не надо.
Вчера я был на кайдакском берегу у вековых кряжистых грабов, где остались усатые в пропотевших гимнастерках пехотинцы с двумя пулеметами «Максим», прикрывшие набитые нами, детьми, плоскодонки, сносимые течением к Ломовскому песчанику. Оттуда мы добрались до железнодорожного моста и пристали к отступающей батальонной колонне.
Когда я прижался виском к траве и зажмурил глаза, почудилось дыхание моих однокашников.
И всходили с дымком над волнами крутыми голоса их в утренний час: «Мы не предали вас — живыми. Не предайте же мертвых нас».
Они Родину не выбирали. И я не выбираю.
Она — единственная. Как мать.
