Сегодня на самом деле изящную и по-умному искреннюю словесность можно встретить, как мне кажется, скорее на периферии книжного прилавка. А в доказательство этой крамольной мысли спешу поделиться своими скромными находками последнего времени, подписанными одинаково — Евгений Головаха.
Я имею в виду две совсем недавно появившиеся pocket-size книжечки этого автора — сборник стихов «Вечность Н. Паниной» (К., «Факт», 2007) и собрание афоризмов «Альтернативная философия. Словарь для неслужебного пользования» (К., ПАРАПАН, 2008).
Трудно представить себе художественные миры, которые были бы более контрастны по своему настроению и идеям. Притом что единство особого авторского стиля — парадоксального и саркастичного — в обеих этих работах несомненно. Как маски трагедии и комедии в античном театре: они в общем эстетическом ряду, но категорически противоположны по смыслу.
Поэтические тексты из первой книжки — это версифицированная хроника отчаяния и скорби, вызванных внезапной смертью любимого человека. Супруги, с которой прожито полжизни и свершено совместное восхождение от единства «во плоти» к предельной близости в Духе. Так, в стихах, автор спасался, видимо, от горя и скоропостижной пустоты оставшегося собственного (не)бытия.
Коллекция же юмористических и сатирических сентенций из второго сборника — это как бы знак примирения с жизнью в новом качестве. Редкостный случай: драматургия, возникающая из контраста двух книг одного автора, оказывается едва ли не более интересным феноменом, чем драма чувств и идей, присутствующая в каждой из этих работ в отдельности. Получилась история про то, как философ «заразился» смертью, переболел и, кажется, выздоровел. Своего рода вербальное reality-show о выживании интеллигентного смертного в этом лучшем из миров. Через творчество.
Вода живая и мертвая
Известно, что приговоренный Нероном к самоубийству Сенека вскрыл себе вены и, лежа в ванне, наполнявшейся кровью, стал диктовать писарю стенограмму своих ощущений.
«Вечность» Евгения Головахи в чем-то напомнила мне ту ситуацию. Это стихи, написанные на «голых нервах» и будто бы человеком с содранной кожей. Посвященные сакраментальному треугольнику «философ — любовь — смерть», тексты получились пронзительно горестными, а иногда и просто кричащими.
Нередко — как бы наводящие по второму-третьему кругу на одни и те же мучительные мысли. Иногда, на мой взгляд, бег мыслей оказывается богохульным — когда он касается «странного взгляда далекого творца»:
«...Но кто-то третьим должен быть.
Всех загоняя в третий угол,
Смотреть, завидовать и взвыть:
Не доставайтесь же друг другу!»
А временами отчаянно похожие на последние записки самоубийцы:
«Ты далеко — за пазухой у Бога.
И я не знаю, как тебя извлечь.
Схватить его за бороду? За ногу?
Иль попросту в одну могилу лечь!
Вдвоем с тобой — и нам никто
не нужен...»
Автор начитан и умен, но, по-моему, органически слишком рационалистичен, чтобы когда-либо стать религиозным. По той же причине его поэтические ламентации в смысле литературной техники безупречны, но по большому счету их, на мой взгляд, назвать особо изобретательными вряд ли возможно. В том-то и дело! Это оказывается как бы дополнительным элементом поэтики — стилевым свидетельством достоверности того бытийного аффекта, в котором пребывает автор и который он транслирует читателю вместе с очередным адовым кругом размышлений над «проклятыми» вопросами (не)бытия. «Говорить о горе красиво могут только мерзавцы», — полагал один из персонажей М. Горького и был прав.
Художники способны оттачивать стиль своих текстов только в эмоциональной метапозиции к ним — в состоянии известной отрешенности от содержания собственных высказываний. Именно поэтому истинная взволнованность любого рода прежде всего выражает себя в неотделанности высказываний и корявости иных манифестаций. Чем и подтверждается истинность чувств, заставивших говорить. Так умные женщины по сбивчивости любовных признаний или же их словесному изяществу легко могут отличить по-настоящему влюбленных поклонников от хладнокровных соблазнителей. Тогда как все прочие любящие исключительно ушами дамы просто обречены быть соблазненными и в истинности только что сказанного убеждаются «постфактум». Так, американский кинодокументалист-классик Лайонел Рогозин намеренно оставлял в своем знаменитом фильме «На Бауэри» (1956) кадры, которые имели технический брак (полузасвеченные куски пленки): во свидетельство уникальности снятого события, которое на хорошей пленке переснять уж никак невозможно.
Именно поэтому поэтический сборник Головахи и воспринимается как стихотворный документ — спонтанный выплеск чувств неподдельных по поводу события реального и уникального, хотя... Что может быть явлением более распространенным в этом мире, чем расставание навеки с любимыми людьми? Рано или поздно каждый из смертных просто обречен с этим столкнуться. Как и стать поводом для таких чувств. «Все живые — покойники в отпуске», — шутил один годаровский персонаж.
Иное дело, что по отношению к смерти, как и в любви, можно быть личностью тонкой или субъектом тупым. Понятно, «Вечность» адресована только первым. Во всех отношениях «своим»: и тем, кто имеет опыт подобных утрат, и тем, кто способен даже на краю (не)бытия размышлять о сути происходящего. Их «Вечность» Евгения Головахи наверняка эмоционально затронет. Как заденут и тщетные попытки автора соткать Бога из метафизической пустоты, столь характерной для мироотношения рафинированного интеллектуала-рационалиста. Вера в Высшего Судию «по собственному желанию» не получается. Хоть свято место и болит, оставаясь пустым, но валентным.
И такие читатели с комом в горле, конечно же, опознают в стихохронике скорби Евгения Головахи свои собственные, представлявшиеся некогда столь неповторимыми, но оказавшиеся такими универсальными этапы привыкания к миру без любимого человека. Поначалу — неспособность поверить в реальность случившегося. Потом — удерживание дорогого образа в милых сердцу воспоминаниях. Затем — «узнавание» умершего в случайных прохожих. Наконец — умиротворение в идеях о богоизбранности первых из ушедших и нетленности их наследия в детях, свершениях и в реинкарнациях (например, в мысли «он (она) = я»).
Таким образом автор как бы художественно обобществил свой личный «внутренний документ». И если настоящее искусство опознаваемо по тому, что способно заставить над вымыслом слезами обливаться, то здесь практически тот же эффект высокого сочувствия производит хроника подлинной скорби. И какая разница, что в случае с «Вечностью» Головахи просветляющий душу катарсис отложен до следующей книжки того же автора...
Философия с перчиком
Единственное, о чем надо бы напрочь, по-моему, забыть, читая «Вечность» Евгения Головахи, так это то, что и автор стихов, и его безвременно скончавшаяся полтора года назад супруга Наталья Панина — это широко известные в мире и на Украине ученые-социологи, доктора философии. Такая деталь, думаю, существенна для текстов в официальном формате. Между тем для читателей следующей, самой новой книжки Головахи знание о роде основных занятий автора особо значимо. Ибо «Альтернативная философия. Словарь для неслужебного пользования» — это побочный продукт любомудрия как профессии.
Это парад «цеховых» острот философа по роду деятельности, и здесь все наоборот. И по настроению, и по читательской адресации. Если «Вечность» надо читать ритуально (дома, подряд и в специально отведенное время), то «Альтернативный словарь», напротив, можно читать урывками и где угодно. Вплоть до общественного транспорта. И еще: «Словарь» написан явно не для всякого читателя, и массовая популярность ему, уверен, не грозит. Оценить по достоинству юмор философа, да еще на темы философии как науки, понятно, может лишь достаточно эрудированный книгочей. Зато таковым здесь хватит поводов для потехи над многими интеллигентскими догмами и «священными коровами».
Вот, скажем, предельно кратко о кое-каких насущных категориях нашего повседневного жития-бытия: «Ностальгия — любовь к родине, нашедшая себе хорошую работу за рубежом», «Материя — объективная реальность, данная нам Лениным в ощущении», «Правда — истина, которую так же хочется высказать, как не хочется выслушать», «Предубеждения — не мои убеждения», «Приспособленность — умение выжить во что бы то ни стало — выжить самому и выжить другого...», «Страдание — чувство, облагораживающее человека — увы, не того, кто его причиняет», «Стыд — нравственное чувство, которое человек обретает, вступая в сферу половых отношений, и утрачивает, вступая в сферу политических...» и т. д.
А вот чуть подробнее — в шутку, но близко к реальным фактам — о персоналиях науки и техники: «Архимед — ученый, впервые показавший, какую опасность может представлять наука: не перевернул Землю только потому, что никто не дал ему точки опоры», «Белл — изобретатель телефона, существенно пошатнувший нравственные устои общества, поскольку обнаружил способ беспрепятственно лгать собеседнику, не глядя ему в глаза», «Ломоносов — основатель российской науки, полагавший, что собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рожать может — было бы от кого!», «Сахаров — ученый, овладевший секретом использования двух источников невероятной разрушительной силы — термоядерной реакции для защиты СССР и либеральной идеи для его разрушения».
И так далее по алфавиту.
Есть здесь и колкий сатирический обзор основных научных дисциплин, понятий и процедур: «Аспирантура — место, где молодого ученого заставляют думать о диссертации, вместо того чтобы думать об истине», «ВАК — слово из трех букв, на которое после защиты посылают диссертацию», «Клетка — универсальное вместилище для всего живого», «Космос — объект, размеры которого в древности ограничивались возможностями зрения, а в наше время — возможностями финансирования астрономических наблюдений», «Экология — наука, причислившая к вредителям лесов и полей не только насекомых и грызунов, но и человека», «Эксперимент — метод, позволяющий ученому овладеть природой или хотя бы узнать, по какой причине она не хочет, чтобы ею овладели» и т. д.
Нет смысла цитировать «Словарь» далее, проще читать в оригинале и при случае цитировать самому. Ведь у многих острот Евгения Головахи, думаю, есть неплохие шансы стать «летучими».
Дуракам вход воспрещен
Рекомендую вниманию неортодоксальных читателей обе рецензируемые книжки. И не только потому, что они нередко по-настоящему «цепляют» и составляют собой как бы два зеркально-симметричных выражения полноты бытия. Эдакий акт естественного перетекания мира «посюсторонних» чувств в царство «потусторонних» идей. Есть еще одно обстоятельство. Мыслящий гражданин сегодняшней Украины, озираясь окрест, наверняка часто задумывается о безотрадности расстилающегося перед ним общественно-духовного ландшафта. И кажется ему подчас грешным делом, что угораздило его попасть в царство исключительно глупцов и прохиндеев, привычно прячущихся за патриотичными словесами. Это они ныне на самом деле диктуют моду на литературный эксгибиционизм, заказывают музыку, кино и ТВ того же пошиба. Цинизм и недоумие популярны в «массах» и, пользуясь спросом, все более заголяют на печатных страницах свои самые что ни на есть убогие формы, о чем мне уже приходилось не раз писать на страницах «2000».
И вот перед нами — столь же откровенная по степени, но радикально противоположная по существу литературная манифестация мира иного. Интеллектуального и непродажного. Видимо, капсулировавшись на период «власти тьмы», здоровые силы все еще где-то обитают в «схронах» теперешнего украинского социума. А значит, можно мечтать о возникновении на Украине эдакого «питомника умников» по части изящных искусств. Рассадника свежих и неортодоксальных идей, выраженных не обязательно на государственном языке. Клубного сектора в художественном бомонде страны, куда бы национал-приспособленцам, дуракам и прохвостам вход был априори запрещен. По цензу IQ и партийно-патриотическому выражению лица не могли бы пройти тамошний фейс-контроль.
В этом пункте — в надежде на то, что еще не все потеряно и что мода на умное и порядочное еще вернется в художественную жизнь страны, я и обретаю искомый катарсис после чтения новых книг Евгения Головахи. Чего и вам желаю.
